Новости / ФК Спартак / Александр Нилин: Бесков хотел парадного портрета. Но я не Шилов / Харламова нельзя делать голливудским героем!
ParipartnersParipartnersParipartnersParipartnersParipartners
31 июля, 08:41 ФК Спартак Михей 1

Александр Нилин: Бесков хотел парадного портрета. Но я не Шилов / Харламова нельзя делать голливудским героем!

Начало здесь

Озеров перед разговором с Синявским съел два кило сосисок. А потом и самого Синявского

— Для меня, кстати, Маслаченко так и остался комментатором номер один. Хотя я поколение комментаторов 60-х — 70-х не застал.
— Он был очень удачным сочетанием спортивного и разговорного. Первым футболистом, ставшим комментировать, был Виктор Набутов в Ленинграде. Это был гусар, который мог стать кем угодно, и никакая профессия не была для него важнее частной жизни. Он в это столько не вкладывал. А Володю, когда он закончил играть, обещали снять в фильме Леонида Зорина «Секундомер». Но почему-то не сняли. Там был момент, когда ветеран уходит, и подумали, что Сергей Сальников подходит лучше. Помню, что Маслаченко был очень расстроен. Однажды он ко мне подошел: «Саша, мы не знакомы, но я вас видел по телевизору». — «Володя, вы перепутали. Это я вас видел!» Он там точно появлялся гораздо чаще.

У Маслаченко, конечно, язык был подвешен. Помню, был вечер в журнале «Обозреватель», выпивка-закуска — щедрые, спонсоры — богатые. Туда приходили люди уровня Элема Климова. Но все равно Володя рассказывал истории, и все слушали. Многое совпало. Я всегда говорил, что Озеров — это театр, а Маслаченко — документальное кино. Это был первый человек из футбола, который столького добился в телерепортаже. И в новое время тоже прошел, и себя в нем нашел.

Не надо, чтобы комментаторов было много! Это тот случай, когда конкуренция нужна, но когда их перебор — стираются индивидуальности. Во времена Вадима Синявского был второй комментатор, которого никто не помнит, — Виктор Дубинин. Заслуженный мастер спорта, футболист, женат на сестре Старостиных. Он говорил скучно. Озеров нашел свой язык, отличный от Синявского. Но Синявский был естественнее, органичнее. А Озеров многое держал в голове, гораздо больше знал.

— Вы писали, что лучший репортаж Озерова в жизни — не по телевидению, а по радио. О победном финале Кубка Европы-1960.
— В смысле эмоциональности. Эмоции он передал. Потом, никто тогда не был за границей, Париж — это было что-то невозможное. Проигрывали бы — начались его штучки, он вспомнил бы, что какие-то слова нельзя говорить. Озеров ведь был очень хитрый. А тут выигрывали, и он снял в себе эти тормоза. Я слушал те 90 минут (именно при Озерове репортажи стали длинные) дома, в Лаврушинском переулке, по старому приемнику. И был впечатлен.

— Пишущие футбольные журналисты в 60-е годы занимались и телекомментарием, но потом эта практика прекратилась. Почему?
— Аркадий Галинский и Лев Филатов между собой не ладили, постоянно спорили по эстетической линии, каждый понимал футбол по-своему. Но оба были культурными людьми и хорошо комментировали. Филатов — в академической манере, а Галинский вносил темперамент и фантазию. Но им обоим не дали работать, потому что они были лучше штатных телекомментаторов, и Николай Николаевич, человек неглупый, понимал — на фиг они нужны? Озеров в итоге сделал ставку на спортсменов и проиграл, потому что они его потом и выкинули. А он ждал от них не конкуренции, а благодарности.

Но и таких фигур, как Озеров, сейчас особенно нет. Во-первых, он был действительно большой спортсмен. И в футбол здорово играл, только был такой толстый, что это смотрелось смешно. Помню, был вечер памяти Алексея Хомича в ЦИДРИ, и мелькали кадры с Озеровым на поле. Футболисты сидели и качали головами: «Коля-то хорошо играет!» А теннисистом он был выдающимся.

Я к нему расположился уже в 90-е, когда на турнире «Большая шляпа» мы сели рядом, и он вдруг начал запальчиво говорить о теннисе. С такой искренностью! Хотя вроде бы — футбольный и хоккейный комментатор, который добился всего, народный артист РСФСР. Но большой спорт, которым ты занимался сам, видимо, в душе человека ничего не заменит. Всем для счастья чего-то не хватает, даже цепкому Озерову, который получил то, чего не было у Синявского, потому что, в отличие от него, понимал, что требуется политике.

— У меня симпатию к Озерову вызвал рассказ Валентины Яшиной, что Николай Николаевич до последнего носился с тем, чтобы Яшину и Николаю Старостину присвоили звания Героев Социалистического труда. Пусть Лев Иванович и получил его за несколько дней до смерти.
— Помню, Стрельцов говорил: «Льву Ивановичу — правильно, а Николаю Петровичу за что?» При том что болел за «Спартак». Но у футболистов — своя логика. Помню, старший Старостин как-то сказал, что «Нилин — прожженный динамовец». Чего не было никогда, и я на стадионе ему возразил: «Николай Петрович, я не прожженный динамовец, но мне приятно, что вы знаете о моем существовании». Первый раз о братьях я услышал, когда они сидели, и их фамилии вычеркивали из футбольных календарей...

Однажды в пору сближения с Бесковым я даже позволил себе сделать ему замечание: «Ну, что же вы разговариваете со Старостиным как с завхозом?» Он ответил неожиданно: «Ты не видел, как он играет. Взял мяч — и прет до конца поля!» Бесков считал, что он не понимает в футболе. Самое смешное — действительно не понимал. Но это неважно, потому что они вдвоем сочинили команду, образ!

Возвращаясь к Озерову — у него был умный папа, знаменитый тенор, народный артист. И он понял: чем играть в театре восьмую пару сапог, лучше заняться другим ремеслом. Поэтому пригласили домой Вадима Синявского с женой. Жена Синявского потом рассказывала: «Вижу, в какой-то момент Кольки нет. Спрашиваю его старшего брата Юру, где он. Отвечает: «Мама ему сварила два кило сосисок, чтобы он наелся, а потом за столом не ел, а слушал, что говорит Синявский». Потому что он так много ел, что мог прослушать какие-то полезные советы». А потом Озеров «съел» и самого Синявского.

Такой человек, как Синявский, мог пропасть только у нас. Он ведь придумал жанр. Это был конферанс! Эффект, которого он достигал, трудно себе представить, и до сих пор не могу себе его объяснить. Я же футбол еще не видел, но игроков себе представлял — Трофимова, Бескова, других. А в те времена радиорепортажи чаще всего продолжались не дольше 15 минут.

— Может, дело в том, что в дотелевизионную и тем более доинтернетовскую эпоху у людей лучше была развита фантазия?
— Может быть. Но ее же кто-то должен вызвать! Тогда масса людей увлеклась футболом, хотя видели-то его мало. Когда я узнал, что есть телевидение, больше всего хотел увидеть как раз футбол. А сейчас люди уже так им перекормлены, что, когда в фильмах начинают его изображать — это лишнее. Да и сам я последний раз был на матче внутреннего чемпионата еще с Аркадием Галинским году в 96-м. И на чемпионатах мира — в Америке 94-го и Франции 98-го. Все.

Понимаю, что телевизор — это другое. Не ты смотришь. Конечно, удобно, повторы. Но это не твой взгляд, а режиссера трансляции. Как умели смотреть на стадионе футболисты — когда делали это внимательно, не отвлекаясь! Поэтому и говорю — мой футбол остался там. Потому что этого футбола я не видел. Комментария тем более не слушаю, он у меня выключен, а происходящее понимаю и так.

Но эксперты, способные объяснить тонкости, конечно, нужны. Рад, что мы в журнале «Спортклуб» в 90-е годы привлекли к этому делу Юру Севидова, когда увидели, как он говорит. Я знал его еще до тюрьмы по ресторану ВТО, где он был завсегдатаем. Блестящий человек!

Ресторан ВТО, Харламов, Воронин

— Ресторан ВТО был одним из излюбленных мест отдыха спортсменов.
— Валерий Харламов часто приходил туда с Высоцким. Но не все ВТО любили. Стрельцов там был один раз — случайно, днем. А Воронин без этого не мог жить. У Валентина Иванова были свои друзья, они в хорошие рестораны ходили, публика ВТО казалась им босяками. Половина — без денег. Но кто-то обязательно угостит. Такими были все творческие рестораны. А многие футболисты — снобы. Они вышли снизу, и им хочется про тот бедный мир забыть и общаться только со знаменитостями. Как люди из деревни, которые уехали в город и не любят о деревне вспоминать.

Почему, с другой стороны, ресторан ВТО многие любили? Во-первых, все дешево. Во-вторых, можно занять у буфетчика Андрюши на 150 граммов. Мало ли что бывает. Помню, пришел как-то туда совсем без денег. Подошел: «Андрюша, налей 150 в долг». — «Хорошо, Саш, выпей, но не садись за стол».

— Почему?
— Какая-то там игра ума. Взял вторые 150. Сел за стол. Мне бесплатно дали капусты. Подошел за третьими. Андрюша, уже с красным носом, спрашивает: «Ты точно не сидишь?» А какой-то доброхот: «Нет, он сидит».

Буфетчик все-таки налил мне еще 150 — и тут я увидел за одним из столов народного артиста, лауреата трех Сталинских премий Сан Саныча Ханова. Знакомы мы не были, но три по сто пятьдесят было выпито. Подхожу: «Сан Саныч, удивляюсь вам. Вот смотрел вчера «Минин и Пожарский». И подумал, насколько вы играете современнее Ливанова. А после этого вижу — сидите здесь черт знает с кем».

Он, видимо, расслышал только первую часть реплики и говорит: «А вы не сядете?» — «Конечно, сяду». После чего приносит запотевшую бутылку водки: «Вы очень интересно сказали». Выпили с ним эту бутылку и больше никогда не виделись. Вот что такое было ВТО.

Помню, как читал интервью Александра Ширвиндта: «Валерочка Воронин!» Но ты же после ресторана его никогда не видел. В последние 17 лет воронинской жизни ни Ширвиндт, ни кто-то другой ему не звонили и никуда не приглашали. Хотя все телефоны у них были. И он о себе не напоминал.

Когда Воронин стал никто, у него вдруг больше не оказалось знакомых, кроме меня. Может, ему и хотелось встречаться с кем-то еще, но не с кем было. Так что это судьба. Кто еще хотел писать о Стрельцове — не сейчас, когда это модная тема, а в тот момент? Никто. Потому что это не очень печатали, а убивать на книжку столько времени без гарантированного результата станет не каждый.

— Легендарная история из вашей книги, как Воронин сдавал пустые бутылки и усмехнулся: «Видел бы меня сейчас Бобби Чарльтон». Одна эта цитата иных произведений стоит.
— Он все понимал и при этом держался с большим достоинством. Как гласит английская пословица: «Нечего плакать по убежавшему молоку». Чего теперь обращаться? Но то, что о нем никто не вспомнил... А ведь когда-то с «Валерочкой» каждый мечтал познакомиться. Любой артист, да кто угодно, желал с ним поговорить о футболе, задать вопрос.

Он и героем фильма должен был стать, все к этому шло. В частности, Геннадий Шпаликов (сценарист фильма «Я шагаю по Москве», повесился в 37 лет в Доме творчества писателей, похоронен на Ваганьковском кладбище. — Прим. И.Р.) хотел написать для него сценарий. Даже Мартын Мержанов, первый главный редактор еженедельника «Футбол», видел в Воронине первую советскую звезду. Примерно то же увидел Шпаликов.

Мы сидели с Валерой в пресс-баре Московского международного кинофестиваля, и Воронин мечтал, что туда придет Софи Лорен, а дальше... Но тем звезда и отличается от футболистов, что ей надо следить за собой, и она не пойдет ночью в бар. Говорю ему: «Давай познакомлю тебя с Фатеевой». Но это для него был в тот момент не масштаб.

— Для меня поразительно, что Воронина чуть ли не довела до депрессии неудача в лужниковском матче против Бразилии, когда мы проиграли 0:3, а Пеле сделал дубль. Товарищеский матч — что так расстраиваться?
— Он быстро взял себя в руки. Но, как я понимаю, Валера считал, что если он будет играть против Пеле, то они друг друга разменяют, и бразильца никто не увидит. Он ведь и год спустя на чемпионате мира сыграл персонально против больших мастеров — венгра Альберта, португальца Эйсебио. И справился.

Но тогда произошло наоборот — увидели только Пеле. Воронин не отвечал за него персонально — это делал Жора Сичинава. Но все равно чувствовал свою ответственность. И снимок в газете даже получился неудачный — что он вроде за ним и не успевает. У Валеры всегда было ощущение всемирности. Он соизмерял себя с этими людьми. А тут не вышло. В Москве. Я был, кстати, на том матче. Попасть туда было трудно, хоть и работал в АПН.

— Воронин, как вы писали, был без ума от Запада. Не было шансов, что он там останется, став футбольным Барышниковым?
— Спортсмены до этого как-то не доросли. Потом, Барышников, Годунов и все остальные были позднее. Тогда остался Нуриев. Это был первый случай. И все-таки балет — это что-то ближе к мировым образцам. Гораздо более длинные гастроли, ощущение всемирности и при этом — за копейки. Все это способствовало побегам.
А у Воронина не было мысли остаться. Он думал, что это можно будет как-нибудь сделать легально. Это сейчас для моей жены поехать в Лондон — как для меня на Абельмановскую. Тогда все было по-другому. Конечно, это очень жалко.

— Интересное дело: Воронин по ходу карьеры попал в тяжелейшую автомобильную катастрофу, еле спасся, вскоре закончил карьеру. Но легенды уровня Харламова или Стрельцова из него не вышло.
— Вышло бы — если бы тогда умер. А потом сказались 17 лет бедности и бессмысленного пребывания в таком виде на футболе и на людях. Хотя Валерий Винокуров рассказывал, что как-то он в тапочках пришел на послематчевую пресс-конференцию — и, когда задал вопрос тренерам, там все сразу обрело смысл. Они заинтересовались и ответили совсем по-другому. Воронину не ответишь: «Ну и?»

Держался он с большим достоинством и ни к кому ни за чем не обращался. Однажды мы сделали невозможное. Делали разбор тура в «Футболе-Хоккее», серьезной газете с гигантским тиражом, не допускавшей любительской болтовни. Я ни одного матча не видел, а он половину смотрел пьяным. Тем не менее мы написали хороший материал. Благодаря Воронину, у которого всегда были оригинальные мысли о футболе.

Харламова нельзя делать голливудским героем!

— Для спортивного журналиста всегда есть дилемма между сближением с персонажем и объективностью его оценки. Или ты больше знаешь — или беспристрастнее судишь.
— Я, повторяю, никогда не был журналистом в чистом виде. Газета — это другое. И мне всегда везло на персонажей. Ни Агеев, ни Стрельцов, ни другие никогда не говорили мне: «А зачем ты это написал?» И знакомился с ними я не как журналист. Моя вторая жена, которая не интересовалась футболом, искренне считала, что Воронин и Стрельцов — это просто мои товарищи-пьяницы. То у нас дома выпивали, то у них...

Понимаю, что это не совсем обычный подход. И не знаю, как сложилась бы моя жизнь, останься я навсегда в «Советском спорте». Причем во второй приход туда мне дали очень хорошую должность — спецкор при главном редакторе. Одним из нас, кстати, был Александр Кикнадзе — папа Василия и Кирилла. Всего 150 рублей жалованья — зато на службу не ходишь, масса свободного времени. И даже оттуда я ухитрился уйти.

— Кстати, как относитесь к генеральному менеджеру «Локомотива» Василию Кикнадзе?
— Вынужден ему симпатизировать, потому что знал его ребенком и дружил с его папой. Но все-таки понимаю, что ему нужно было уволить Семина не потому, что тот в чем-то не успевает, а чтобы он, Вася, стал более важным. Кстати, он был воспитанным мальчиком. Однажды, когда я пришел подарить папе книжку, он открыл мне дверь, а я посмотрел и сказал: «О, сразу видно — сын писателя».

Не могу судить, разбирается ли он в финансах. Но на железной дороге много денег — и я тоже могу стоять на их распределении (смеется). А Семин этот «Локомотив» сделал из ничего, его не существовало. Не только он — Филатов, конечно, тоже. Вот это — президент. Как после этого всерьез смотреть на сына моего товарища! Кстати, Филатов был очень хорошим футболистом, а до того, как стать президентом клуба, начинал вторым тренером у Иванова и того же Семина. Но нашел себя в другом.

— Как вам, человеку киношному, суперпопулярные в последние годы фильмы о спорте — «Легенда N 17», «Движение вверх»?
— Они все одинаковые. Почему не получаются фильмы про Стрельцова? Никто не хочет вдуматься, что все идет от его характера. Как говорила его мама Софья Фроловна: «Все беда — от его бесхарактерности». И вот такой человек становится кумиром нации. Тогда это интересно. А просто — симпатичный актер играет в футбол... В этом роли нет.

— Я вот фильм про Льва Яшина посмотрел — вот вроде исторической правде и соответствует, но не зацепил. Плоский какой-то.
— В этом, считаю, во многом виновата его жена Валентина. Не надо в это дело лезть! Спокойнее нужно относиться. Так же, как и семья Гагарина все испортила в фильме о нем.

Яшин — во многом такая фигура, которая никогда не делала то, что ему хочется. Он же намного старше героев моих книг. Стрельцов, Воронин — они все получали удовольствие от жизни, хотя за это и заплатили. Он никогда не решался себе этого позволить. Лев Иванович — еще человек сталинского времени. 29-го года рождения. Первые жизненные уроки получены именно тогда.

Когда-то брат Нетто спросил, мог ли Игорь быть в одной компании со Стрельцовым. Я ответил: «Не мог! Потому что, хоть и не такая большая разница в возрасте, но это — вечность. Люди других времен». Яшин не был вундеркиндом, не попал в 17 лет в основу команды мастеров, как Стрельцов. На чемпионате мира в Чили, где играть должен был Маслаченко, но в последний момент его сломали, Яшин получил такие неприятности от нашего благодарного Отечества, после которых другой на его месте психически бы сломался. Что, нельзя сыграть плохо один раз? Тоже ведь трагическая жизнь.

— Для меня эта опала и всеобщая ненависть, когда ему камни в окно швыряли — дикость. Ведь этих матчей даже никто не видел — ЧМ-62 по ТВ не показывали! А жизнь Яшина после карьеры — о ней можно было бы настоящий фильм сделать.
— О Яшине можно было бы сделать четыре фильма. Один — где он уже живет в «Динамо», приезжают на машинах Бесков, Трофимов, друзья Абакумова. Он — солдатик, третий вратарь, получает копейки. Но — «Динамо». Это положение в обществе. А в это время — атомный проект, масса событий в стране. Он вроде в них не участвует, но его судьба — потом выйти с этими событиями на один уровень. Еще один фильм — как его жизнь рушится в Чили. Третий — когда он уже не очень нужен, но ему самому хочется играть. И четвертый — жизнь свадебного генерала.

— Почему вы не сделали такие фильмы?
— А мне никогда не дают сделать то, что хочу. Но и сам виноват, конечно. Почему мне Стрельцов и близок — мы в этом плане похожи. Вообще, хотя снято много картин, настоящего — нет. Нельзя делать Харламова голливудским героем!

— Что сделало эти фильмы такими популярными?
— Они очень простенькие. Сделаны по голливудскому лекалу и легли на волну повышенного патриотизьма, когда государство замыкается в себе и все вокруг — враги. Строго говоря, в этих фильмах ничего нет. Кино стало продюсерское.

И очень жаль, потому что все персонажи, главные и эпизодически мелькнувшие, заслуживают своей картины. И все они вместе — команда, группировки, дружба, вражда — это же тоже очень интересно! Человеческие вещи, которые каждому понятны.

— Мне непонятен в стрельцовской судьбе вот какой парадокс. Без него случились и лучшее в истории «Торпедо» — чемпион СССР 1960 года, и лучшая по результату сборная — обладатель Кубка Европы того же 60-го.
— Это лучшее подтверждение его возможностей. Того, насколько один человек может быть больше ситуации. Он все это пропустил, а потом еще и ЧМ-62, и Евро-64. Но затем вышел и показал, что не так важны ни новомодные тактические схемы, ни физическая форма, ни даже партнеры — с лучшим из них, Ивановым, не дали толком поиграть после возвращения.

Они были хороши вместе, но провели два-три матча. Был в «Торпедо» форвард Володя Щербаков, мы сидели с ним в Доме журналиста, когда Стрельцову еще не разрешали играть, и говорил: «Эдик выше меня на сто голов. Но сейчас он не сыграет. Много народу в штрафной площадке». Но появился Стрельцов, Володю сразу передвинули на край, и это оказался его последний сезон в «Торпедо». А Эдик стал еще сильнее, чем был.

Бесков хотел парадного портрета. Но я не Шилов

— Как относитесь к Станиславу Черчесову?
— Помню, был год, когда мы с Бесковым собирались книгу писать. И я даже что-то написал — хотя не то, что он хотел. Черчесов был вторым вратарем «Спартака», где-то у нас в фильме «Невозможный Бесков» он возникает. Я часто приезжал в Тарасовку и к ним ко всем привык за тот год.

Всегда радуюсь, когда мой персонаж дальше прибавляет. Черчесов сначала стал первым вратарем, потом уехал за границу, выучил иностранные языки, вернулся, превратился в тренера, возглавил сборную, и, пусть она не играла в какой-то феерический футбол, совершил с ней сдвиг... Такие люди мне всегда симпатичны. Все его ругали, а человек знал, что хочет.

— Константин Иванович потом отказывался расписываться на вашей замечательной книжке «Невозможный Бесков». Что ему в ней не понравилось?
- Ему не понравилось другое. Сначала была большая книга, написанная вместе с ним. Вот она ему и не пришлась по душе, он запретил ее издавать. А тогда открыли кооперативное издательство, и его директор Валерий Штейнбах говорит: «Давай выпустим четыре авторских листа, зато тиражом 300 тысяч». И я выбрал из книги какие-то заготовки. То, что я записывал спонтанно и что не претендовало на публикацию. Но из этого сложился сюжет лучше, чем все рассуждения и воспоминания.
Бескова оскорбило то, что она маленькая. Он ее и не читал толком. А хотел объемную книгу по типу «Моя жизнь в спорте». Как у Станиславского. Потом Эдуард Церковер такую книжку написал, только никто ее почему-то не купил. Там ничего не было, кроме болтовни и комплиментов.

Еще же с фильмом был скандал. От меня там только название, но все неприятности обрушились на меня. Бесков считал, что я во всем виноват, что он изображен там не так, как надо. На что я ему резонно заметил: «Константин Иванович, разве я вас там играю?» — «Я же так не хотел сниматься! Ты уговорил...» — «Я не уговаривал. Я сказал: «Если мы мешаем работе, и вы хоть раз проиграете, — выгоняйте всю съемочную группу. Но вы при нас выиграли 12 матчей. А то, что вы в присутствии кинооператора Саши Савина зря сказали Николаю Петровичу на его: «Слушай, Костя, там Перетурин» — «Вот ты с этим Перетуриным иди и сам говори!» — так вы знали, что оператор снимает все время». Такого фильма ведь больше нет. Это уникальные кадры. Кино могло быть лучше, но Бесков получился реальным. А это главное.

— Может, и хорошо, что книжку вы выпускали, уже отдалившись от дома Бесковых. Творческая свобода появилась, раскованность.
— Поскольку я не журналист и от этих людей никак не завишу, то рассуждаю иначе. Книжка важнее персонажа. Напиши я как Эдик Церковер — дружил бы с Бесковым до последних дней. И что? Бесков хотел парадного портрета — может, и справедливо. Но я не художник Шилов.

Как сам Бесков говорил режиссеру фильма Леше Габриловичу: «Леша, хватит провокационных вопросов. У тебя своя профессия, у меня — своя». Вот и у меня — своя. Изобразить так, как на самом деле. А дружить — в данном случае не так важно. Непарадный портрет интереснее парадного.

Вот вышла у меня книга «Станция Переделкино». Все дети писателей в итоге со мной дальше не дружат. В данном случае я рассуждаю не как душевный человек. Не буду говорить «как профессионал», потому что профессии у меня нет, а есть род занятий. Вот род занятий требует разобраться. Если можешь.

Кстати, интересное совпадение, связанное с этой книгой. Мы хорошо знакомы с Володей Юрзиновым, когда-то даже статью вместе сочиняли. Он окончил журфак МГУ без отрыва от хоккея, хотя в журналистику и не пошел. Читает не только спортивные книги — наш педагог по зарубежной литературе, когда я хотел за него похлопотать, сказала мне, что он прочел больше меня. Как-то его жена, не зная о нашем знакомстве, купила ему «Станцию Переделкино».

Они с Борей Михайловым — последнее, что связывает меня с миром хоккея. Какие мне сцены Михайлов когда-то устраивал — но, когда прочел «Век хоккея», вдруг сказал: «Да, я думал, что только мы трое (с Петровым и Харламовым. — Прим. И.Р.) это знаем, а оказывается, и ты». Комплимент. Они были нашими консультантами, хотя вся консультация заключалась в том, что вместе выпивали...

— Предлагаемые обстоятельства в Советском Союзе не особо способствовали проявлению положительных качеств. Кто из спортсменов, по-вашему, повел себя подлее, чем даже его заставляли?
— Спортсмены сами никуда не лезли, а всегда были орудием — как и космонавты. Допустим, требуют осудить Стрельцова. Все понимают: если мы это скажем, с него только снимут стипендию, но завод ему это втихую компенсирует. А если не скажем — может быть хуже. Говоря эти вроде бы подлые слова, они хотели, может быть, как лучше. Поэтому в том, как сейчас спортсмены ведут себя в Государственной думе, ничего нового нет. Спортсмен чем замечателен — он живет часть жизни, не понимая, что происходит вокруг. И поэтому выглядит там дураком.

А что меня действительно расстраивает — спорт стал вызывать агрессию. Послевоенная публика на футболе была очень добродушной, сейчас же — совсем другая. Это началось с фанатов. Кого они любят? Почему от них так много зависит? Потому что они стали единственной публикой — той, которая своей агрессией мешает всем остальным ходить на футбол и даже смотреть его по телевизору. Если спорт вызывает только агрессию, это может далеко зайти. А теперь это перешло и на фигурное катание, с этими несчастными девочками, которые заканчивают карьеру в 17 лет. Вот, кстати, тема для кино. Что им делать дальше?

Человек по имени Бы

— Когда вы пишете о себе: «Кем-то стал, да не тем, кем надеялся», — что имеете в виду?
— Я вот и хочу в своей последней — а может, и не последней — работе в этом разобраться. Почему все, с кем я рос, кем-то стали, кроме меня? Какие ходы были неправильные? Почему нынешняя жена говорит, что я — человек по имени Бы? Вот он — сюжет.

— «Бы» не «бы», а таких книг о футболе, как ваши о Стрельцове, Воронине, Бескове, у нас никто не писал. И это не моя лесть — многие под этими словами подпишутся.
— Живу в Переделкине на улице Довженко — в честь Александра Довженко, которого я помню. Он говорил: «Я был рассчитан на большее». И это — всемирно известный режиссер. Почему у человека что-то было — никто не знает. Много совпадает звезд, обстоятельств. Гораздо более интересный сюжет — почему не было.

Чем хороша газета? Она все время напоминает о твоей работе. Каждую минуту. А вот великолепный писатель Александр Терехов лет пять-шесть не печатается. Сейчас спроси — и уже никто его не помнит. Хотя пишет очень хорошо. Сейчас жизнь такая, что любого забывают очень быстро. Все не нужно. Но человек строит иллюзии, — то, что Лев Толстой называл энергией заблуждения, — что вот на этот раз...

Поэтому на сегодня у меня есть азарт — хотя человек я в принципе не азартный. Ни во что не играю. Живу напротив ипподрома — ни разу там не был! Мой одноклассник стал знаменитым жокеем, и мне ничего не мешало туда пойти — так и не собрался.

— И Андрей Старостин, завсегдатай ипподрома, не подбил?
— Я ему сказал, что не интересуюсь. Он очень удивился. В Америке в 94-м году приехали в Лас-Вегас — и ночью все пошли играть в казино. И я пошел — но не играл, а пил виски. Утром вышли — Саша Абдулов был черный. Оказывается, он проиграл пять тысяч долларов — причем не свои, а те, что занял у продюсера Рудинштейна. Такой азарт. Я его не понимаю.

А вот азарт, когда сейчас я понимаю всю степень своего невежества и так мало оставшегося времени, чтобы что-то сочинить, — гораздо интереснее. И речь не о тиражах — они сейчас в любом случае мизерные. А о понимании.

Источник: www.sport-express.ru
+42
Внимание! Вам необходимо зарегистрироваться на сайте, чтобы принять участие в обсуждении.