06 марта (вс), 19:00 МСК, Чемпионат России 2021/2022, 20-й тур
г. Москва. Стадион "ВТБ Арена"
Динамо
0 : 2
 05 марта, 23:31ФК Спартак Михей

«На Ваганьково все плакали — но только не Старостин. У него даже голос не дрогнул»/Часть 1

26 февраля исполнилось 120 лет со дня рождения Николая Петровича Старостина. Старостину — 120! Я, услышав, даже не поверил. Это что-то из разряда «Пушкину — 200». Я ведь помню, как справляли. Цифра уводит в такие дали, что отмечать-то отмечаешь, а живым представить затрудняешься.

Но Старостина не просто представляю — у меня ощущение, будто он жив до сих пор. Только номер набери старого офиса в Коптельском переулке — он и ответит. Так откуда же 120?!
«Москвич» Василия Трофимова
Память — странная штука, скажу я вам. Как-то приехал на Смоленскую площадь к Василию Дмитриевичу Трофимову. Легенда послевоенного футбола, великолепный «Чепец».

Говорим-говорим — поражаюсь памятливости на детали. Английское турне 45-го года выплывает откуда-то из тумана, из сказок и ветхих книжиц. Подробности выпуклые и осязаемые — я будто глазами своими вижу эти плащи, пальцами ощупываю кепки и фибровые чемоданчики. Слышу тонковатый голос Михаила Якушина.

Встряхнув головой, возвращаюсь в день сегодняшний — и замечаю линялую фотокарточку в рамке. Женщина в годах.

— Жена ваша, Василий Дмитриевич? Давно умерла?

— Умерла? — поразился Трофимов. — Она жива! На рынок поехала. Скоро будет. Когда она ездит, когда я — вот заведу свой «Москвич»...

Надо ж, поразился я. А тем же вечером рассказал мне кто-то — так уж устроена память у стариков. Что было до войны — помнят. Вчерашнее — как-то смутно.

Жены Оксаны — Оксаны ли? — уж десять лет, как не было на этом свете. Да и «Москвич» Трофимова остался в 60-х. Когда тренировал сборную Союза по русскому хоккею. Отторгая всей душой слово «бенди».

Ну какой там бенди, честное слово...

«Я — Минаев!»
К чему я все это? А вот к чему. Странная штука — память!

Я и сам теперь такой. Что было вчера — да гори оно огнем. Не помню и помнить не желаю. А вот 80-е, 90-е свежи, полны подробностей.

Мой Старостин до сих пор подвижный, деятельный дед. Чуть отстраненный от лишних звуков этого мира — но было в этой отстраненности что-то и от игры. Годы учат и отсекать лишнее, и притворяться, если надо.

У моего Старостина кремовый плащ для самых главных матчей — и толстая-толстая кепка. Здоровенный зонт даже в солнечную погодку. Он же — трость. Если дождь не случится.

Очки с какими-то странными стеклами. До сих пор не выяснил, для чего такие — когда в обычную линзу вправлена еще одна.

Все самое важное Николай Петрович рассматривал не в очки, а как-то поверх. Помню, подрался наш Виктор Пасулько со шведом из «Аталанты» Стрембергом. Как смотрел Старостин на все это великолепие? Поверх очков!

Но то было в «Лужниках» — а вспоминается Старостин почему-то на трибуне «Динамо». Где кресла были спроектированы удивительным, иезуитским образом — скапливая ложбинкой застоявшуюся воду. Но у Старостина на тот случай всегда была газетка потолще. «Неделя» будто придумана была для этого. Она еще выходит, интересно?

Я проезжаю теми местами — заставляю себя радоваться нынешней респектабельности Петровского парка. Так ведь лучше — когда фасады и огни. Когда вкручена в чрево стадиона какая-то plaza. На то самое место, где был всей округе известный кабачок. В нем я сдружился когда-то с вернувшимся в Москву Игорем Добровольским. А крепкого мужичка рядом не узнал.

Игорь отлучился, а я уточнил самым добрым образом, шепотком:

— Вы отец?
— Я — Минаев! — громко провозгласил тот.

Я даже сжался, помню.

Ну как, как не узнать Минаева? Самого неутомимого футболиста в динамовской истории?

...Я еду мимо — и не нужна мне никакая «Плаза». Верните то «Динамо» хоть на секунду.

Я отворачиваюсь — и мне кажется, что все как прежде. Откуда-то из пелены времени прорывается старый стадион с обшарпанными колоннами. «Брехаловка» у киоска. Динамовский ресторан, которым заправлял бывший вратарь Крамаренко. Да и те убогие сидушки, на которых Старостин расправлял свою газетку. А кто-то по соседству придерживал зонт...

«Ууу, «Динамо» проклятое»
Впрочем, переплетать воспоминания о Старостине с «Динамо» — великий грех. Николай Петрович такой заход не одобрил бы. Быть может, даже наградил бы корреспондента затрещиной — той самой «Неделей», свернутой в трубочку.

«Динамо» для Старостина был первый враг, а придумывать иллюстрации для личной неприязни Николай Петрович был великий мастер. Так и родилась для книжки воспоминаний басня о личном противостоянии Лаврентию Берии на футбольном поле. Тот якобы играл за тбилисское «Динамо» — и Старостин оказался убедительнее. Но в жизни Лаврентий Павлович за то поражение отыгрался.

Какой же фантазер! По себе знаю — вот выдумываешь-выдумываешь, а потом сам же во все это уверуешь.

Хотя в историях Старостина сразу и не разберешься: то ли было, то ли нет. Шлейф тянулся фантастический — все то поколение помнило историю с установкой на игру против московского «Динамо». Главный тренер Симонян выговорился — повисла тишина. Только муха бьется на стекле:

— Жжж...

Затихнет — и снова:

— Жжж...

В ответственный момент муху слышно особенно хорошо.

— Ууу, «Динамо» проклятое! — вскричал Старостин. Хлопнув по окну газеткой.

Откуда «воронок» увозил Стрельцова
Я вырос в Тарасовке — и Старостин всегда был для меня добрым соседом. Да, книжки, да, какие-то рассказы в «Футбольном обозрении». Но он же вот, рядом!

Я гонял на велосипеде по поселку — а Старостин вышагивал себе от электрички. Снова отпустив шофера. Веруя, что здоровье — в энергичной ходьбе. Что-то в этом есть.

Это сейчас в Тарасовку чужому не прорваться, а тогда все было иначе. Ближняя к станции калитка не просто была распахнута — кажется, даже вросла в землю в полуоткрытом состоянии. Нужно? Заходи!

Мы с пацанами даже рискнули как-то выйти со своим мячиком на поле для дублеров. За трибункой. Но это был грех — изгнали нас моментально. Обложив предпоследними словами.

Но изгнали-то куда? Не за забор, нет — указали на «коробку» с песчаным полем и крошечными воротами. Там играйте.

С того поля открывался вид на старый корпус, деревянный. Из этого корпуса увозил милицейский «воронок» когда-то Эдуарда Стрельцова. Тарасовка была домом и для сборной накануне чемпионата мира-58.

Я гонял мяч, ничего этого не зная. Мои очки были надежно закреплены резинкой. Вторую резинку, потолще, приспособил на руку. Как капитанскую повязку.

Слушайте — это было прекрасно!

Недавно узнал — у Старостина в Тарасовке не было своей комнатушки. Не поверил, переспросил уважаемого человека. Виктор Зернов тысячу лет тренировал спартаковский дубль. Выпустил всех-всех-всех. Да и у Романцева был вторым.
Он-то знает, о чем говорит. Подтвердил:
— Не было!
Я молчу, он молчит.
Виктор Евгеньевич не выдерживает первым — и выплескивает:
— Наверное, начальник команды мог бы иметь свой угол!
Да наверняка, — потупился я виновато. Будто лично занял предназначавшуюся Старостину комнату.

— Допустим, вечером у нас игра. Старостин к 10 утра приезжает в Тарасовку. Причем на электричке. Чтоб водителя просто так не гонять. Обойдет базу, каждый уголок осмотрит. Поговорит с директором. Заглянет к Олегу Ивановичу. Потом идет в столовую и садится на одно и то же место.
— Это какое же?
— В самом дальнем углу у окошка. Обычно я с Олегом Ивановичем там сидел. Сядет, разложит документы и до самой установки сидит. Какие вопросы надо решить — все знают, где Старостина искать.

— А если отдохнуть?
— Вот я тоже думаю — где ж он отдыхал? Ничего не было! Водителя своего жалел, отпускал постоянно...
— Дорошина?
— Нет, Дорошин — это водитель автобуса. А при нем был Толя Ильин. Если я с оператором Святкиным еду просматривать соперника — Старостин свой автомобиль отдает. Проводить, встретить. А сам на метро. Хотя мог бы сказать: «Такси возьмите. Нормально же зарабатываете». Надо какие-то вопросы с Олегом Ивановичем решить — он его в клуб не вызывает, не дергает. Сам едет в Сокольники. По аллейке шагает к манежу с большим зонтом в руках.
— Какой чудесный дед. Что ж у Старостина в последние годы отобрали клубный BMW и пересадили на «Жигули»?
— Вот ты молодец, помнишь. Так неприятно было! Смотрел, как Николай Петрович коленки руками поджимает, боком усаживается в эти «Жигули» — сердце кровью обливалось... Толя, водитель, и тот не выдержал: «Николай Петрович, да вы что? По столу кулаком!» А он ничего говорить не стал. Я сейчас точно так же усаживаюсь в машину. Боком.
— Какие привычки помнятся?
— Выезжаем за рубеж. За день предыигровая тренировка. Николай Петрович широким шагом ходит вокруг поля — будто измеряет. Видно, примета была.

«Сам будешь звать — не приеду!»
Я удивлялся, но легко принимал на сердце эти рассказы. Все это вписывалось в образ того Старостина, каким я себе его придумал.

Сейчас мне кажется, что сбоку от нового корпуса, где жила команда, существовала какая-то завалинка — на ней в солнечную погоду и сиживал Николай Петрович.

Все это, должно быть, придумалось. Ну какая «завалинка», черт побери? Но стульчик какой-то стоял. Да и Старостин там сиживал, это я помню точно. Исключительно в солнечную погоду. А кто-то гулял до речки Клязьмы — как Ринат Дасаев перед самыми важными матчами...

К каждому юбилею делаем интервью с Анзором Кавазашвили. Всякий раз удивляюсь — летит же время!

Каждое — с новыми подробностями. Значительнее предыдущих. Помню, давнее-давнее — к 60-летию. Рассказал тогда великолепный Анзор Амберкович, как сам сел на электричку и приехал проситься в «Спартак». Никто не звал.

— Я совсем пацаном был. Но за юношескую сборную СССР успел сыграть. Возвращаемся как-то из Гента в Москву. Дай-ка, думаю, съезжу в «Спартак». Попрошусь. Указали мне нужную электричку, добрался до Тарасовки, захожу. Какой-то дед на лавке сидит. То ли сторож, то ли еще кто. «Мальчик, ты что хочешь?» — спрашивает. «Вратарь я, — отвечаю, — из Тбилиси». Дед головой мотает: «Не знаю , — говорит, — тебя». Ну я возмутился, тоже ему на «ты» — в Грузии на «вы» не принято: «Как не знаешь? Я в основном составе играю!» А тогда Серега Котрикадзе, роскошный вратарь, основным в Тбилиси считался. «Не-е-т, не знаю. Да и рано тебе в «Спартак», сынок. Подрастешь — тогда и приезжай». Я вспылил: «Да кто ты такой, чтоб со мной так разговаривать?!» — «Старостин, начальник команды». Но я уже завелся, не остановить: «Ну и ладно! Сам будешь звать — не приеду!» Дверью так хлопнул, что еще долго звон стоял. Прямо у него перед носом. Старостин меня любил. Сам знаешь, если книжки его читал.

60 рублей для Черенкова
Вот эту лавку помню я очень хорошо. Скольких приехавших на электричке вратарей вот так встретил Николай Петрович?

Но пусть читатель не думает, что выпроваживал. Наоборот! Если б не Старостин — не случилось бы в «Спартаке» футболиста Черенкова. Может, не было бы вообще. Бесков на Федю смотрел — но игрока в нем не увидел.

Это вратарь Алексей Прудников, тогдашний дублер Дасаева, рассказывал про первую двусторонку Черенкова в «Спартаке».

— Шел отбор в дубль, просматривали воспитанников спартаковской школы. Федя — маленький, щупленький, еще и напортачил пару раз. Бесков повернулся к Старостину: «Все ясно, этого вычеркиваем». А Николай Петрович регулярно ходил на матчи первенства Москвы, видел Черенкова в деле. Еще знал, что у Феди только-только умер отец. Сказал: «Константин Иванович, мальчик без папы остался. Давайте возьмем. Что-то в нем есть. Силенок не хватает, но ничего, подкормим. Будем платить рублей 60». Стажерскую ставку! Бесков поморщился: «Как хотите...»

Сколько таких футболистов сберег Старостин для «Спартака»? Если хоть что-то в парне было — все делал, чтоб оставить. Внезапно запил до одури, по-черному 20-летний Андрюша Иванов.

Решал бы тот вопрос Бесков — Андрюше вынесли бы баул за ворота базы. Романцев? Да тоже. Молодой тренер Романцев близко к сердцу принял совет Анатолия Тарасова: «Учитесь, молодой человек, «резать мясо»...»

Но Старостин ничего резать не собирался — отправил Андрюшу к наркологу, подшили. Держал парня то ли год, то ли два при коммерческом «Спартаке». Катавшемся с показательными матчами по деревням — зарабатывая денежки. А там и в основной состав Иванов вернулся.

Уж когда запил Андрюша второй раз, Старостин наблюдал с того света. Помочь не мог ничем.

Инвалидка в Тарасовке

Возможно, оттуда, со скамеечки, поучаствовал Николай Петрович в самом уморительном диалоге, который только слышала Тарасовка. А может, откуда-то с балкона.


Как-то дожидались мы с коллегой Кружковым в Сокольниках Юрия Гаврилова. Ждали-ждали — опаздывает на десять минут, пятнадцать, полчаса...

Дозвониться было невозможно — мобильный телефон у Юрия Васильевича отсутствовал. Кто-то утверждал, что великий футболист Гаврилов — последний человек в Москве, использующий пейджер.

Ясно уж было — не придет. Но мы все стояли, переминаясь с ноги на ногу. Уйти? Остаться?

Такое уж бывало прежде, но заканчивалось благополучно. Как-то ждали Евгения Зимина в этих же Сокольниках. Нет и нет. Дозвонились — и услышали:

— Я передумал. Не хочу никаких интервью.

Мы замерли — а Зимин почти выкрикнул раздраженно слово, все объяснившее:

— Нездоровится!

Ну и не беда — через день исцелился Евгений Владимирович. Чудесно поговорили по телефону.

Договорились с Михаилом Шацем встретиться в ресторанчике на Патриарших. Ждем-ждем. Заказали щи. Шаца нет.

Появляется, запыхавшись:

— А я и забыл, что назначил вам. Проезжал мимо, щелкнуло — вы ж меня ждете!

Вот и Гаврилова ждали. Веря в лучшее. Хотя все говорило против — даже мысли о пейджере.

Появился почти через час! Бывает же такое, а? Мы как почувствовали — вот в этом лязгающем, чадящем на ухабах «Пежо» едет Гаврилов. Так и есть!

Мы удивились — а он еще сильнее: надо ж, дождались. Улыбается, обволакивает обаянием Гаврилов так, что забываешь обо всем. Через секунду понимаешь, почему Бесков прощал этому человеку все и всегда. Почему на всякое тренерское слово находилось у Гаврилова пять своих.

— Умрешь, Гаврила, под забором! — восклицал Бесков.
— Ага, — отвечал Гаврилов. — Под кремлевским.
Расквитался с нами Юрий Васильевич прекрасными историями. Одна — про тот самый диалог в Тарасовке Бескова и Старостина.
— Как-то Серега Шавло звонит: «Юра, предупреди, что я опоздаю...» А в «Спартаке» с этим делом строго было, Бесков гонял всех. Его не волновало, какие у человека дела. Его фраза: «Все дела откладывайте на потом!»
— Говорят, стоял за углом — чтоб минута в минуту подойти к автобусу.
— Такого не было, но мы завели правило: ждем пять минут. Не больше. А когда Шавло позвонил, я сразу подумал: даже если автобус уйдет — ничего страшного. Поедем на «Запорожце». Говорю: «Серега, даже не переживай. Езжай сразу ко мне на квартиру, доберемся...»
— Приехал?
— Да, автобус только-только ушел. Шавло прибегает — думает, электричкой придется ехать с Ярославского вокзала. Выходим из подъезда, он хватает меня за рукав: «Трамвай! Побежали?» Чувствую — парень переживает... И тут я открываю дверь инвалидки.

— Шавло поразился?
— Не то слово! Глаза вытаращил на эти рычаги, — там же управление ручное... Всю дорогу ржал — пока я за лопатки на руле дергал. Автобус мы, кстати, обогнали, раньше в Тарасовку приехали. Но дальше был вообще смех.
— Что?
— Заезжаем на базу. А у Бескова был старенький салатовый «Мерседес», он через какое-то посольство купил. Вот я инвалидку рядышком с «Мерседесом» и припарковал. Тут Бесков на балкон вышел — и увидел эту картину. В крик: «Николай Петрович, кто разрешил? Что за инвалиды по базе бродят?!» Старостин внизу — перепугался: «Какой инвалид? Не знаю...» А на базе тихо, никого нет — и повариха услышала этот диалог между первым этажом и балконом. Встряла — я, говорит, все видела. Это Юра Гаврилов приехал. Тут Константин Иваныч просто закипел: «Что-о-о?! Николай Петрович, он и меня, и вас, и «Спартак» опозорил...» Старостин стоит растерянный: «Делать-то что?» — «Я знаю, что делать. Дайте ему «шестерку», чтоб я больше инвалидку эту не видел!» Пришла мне открытка — получать автомобиль. Дней через десять.
Ну и как вам такое?

Первый автограф
Я подхожу к полке — достаю одну книжку, другую...

Две с автографами Старостина. Видеть надо было, как Николай Петрович расписывался! Не подмахивал, а выдавливал, впечатывал каждую буковку, всякую завитушку. Почерк прямой, отчетливый, ясный.

Мне казалось, и сам Старостин такой же. Ясной души человек. Тьфу на недоброжелателей.

Первый автограф — вот он. Внутри древней книжицы Андрея Старостина «Большой футбол» фотографии — вся четверка братьев в окне поезда. Судя по улыбкам — отправляются не в Норильск. Вот расписался когда-то Александр Старостин, вот Андрей Петрович...
Я поднес книжку Николаю, старшему. Думал — вот сейчас увидит, расчувствуется. Спросит — «откуда?» Братьев-то к этому дню не осталось!
Старостин взглянул холодно, отстраненно. Отыскал на фотографии светлый уголок — и вырисовал привычно каждую буковку. Подумал — и дописал: день такой-то такого-то года...
— Вот, братья ваши уже расписывались, — заискивающим тоном проинформировал зачем-то я. Хотя он и сам видел.
Старостин и бровью не повел. Протянул мне книжку, ручку — и пошел своей дорогой.

На похоронах — ни слезинки
Прошло время — мы отыскали для «Разговора по пятницам» внука Старостина Михаила Шириняна. Столь веселого и остроумного, что я понял, почему дед держал его при себе. Возил переводчиком по всем заграничным турне «Спартака».
Тут-то я и припомнил все — отстраненность Николая Петровича в трогательный момент, почерк, тяжелый нажим в заглавных...
— Вот! — обрадовался Ширинян. Кто-то кроме него и подметил все эти детали, и запомнил. — Вот! Вы же помните этот каллиграфический почерк? Выводил каждую закорючку — это с молодости пошло. Еще и над буквой «т» черточку поставит. Представьте, сколько раз за день ему приходилось расписываться. Все ведомости заполнял как начальник команды. Одних платежек сколько!

Я рассказал про снимок с братьями — и этому внук Старостина не удивился.
— Дед был не сентиментальный человек. Все чувства держал при себе. Может, в глубине души и переживал! Но показать на людях — никогда. Я же помню похороны своей бабушки...

— Это начало 70-х?
— 1971 год. Мне двенадцать лет. У деда — ни слезинки! Тогда на Ваганьковском все вокруг плакали, а он даже надгробную речь сказал. Голос не дрогнул. Уже в 90-е вдруг выдал: «Сегодня мне впервые приснилась покойная жена. Это лучший день за последние годы». Жену любил без памяти.
— На похоронах братьев — тоже ни слезинки?
— Абсолютно. Никакого проявления чувств. Притом что Андрей Петрович умер неожиданно. Стоял в ванной, брился — и упал. Инсульт. Отвезли в больницу, но в сознание уже не пришел. Его супруга Ольга Николаевна до преклонных лет выходила на сцену в театре «Ромэн»...

Паустовский, том первый
История со вторым автографом еще чудеснее. До сих пор не понимаю — что это? Достаю книжку, смотрю — автограф на месте. Значит, все было, не приснилось.
Но все же — что это было?
В тот день подозвал Старостин меня, пацана, поближе. Взял лежавшую рядом книжку — и протянул. Я, ожидая подвоха, ногой придержал на всякий случай мячик. Поправил указательным пальцем очки в такой же толстой оправе, как у создателя «Спартака».
Я взглянул на обложку. Ого, Паустовский. Кумир шестидесятников — единственный, кто потеснить мог в популярности Хемингуэя. Сейчас-то не читают ни того ни другого. К чему Паустовский — когда не весь Рабинер прочитан...
— Мне? — переспросил я, ожидая подвоха. Может, дал почитать на время. После устроит экзамен.
Ничего подобного!
— Да, — равнодушно ответил Старостин.

В пакете моем припасена была обгрызанная ручка. В Тарасовке живой Дасаев — вот его автографу позавидуют даже школьные девчата.
Дасаев был очень знаменит. А Старостин... Ну, пусть будет и Старостин. Что ж.
— Так подпишите! — сунул ему в руки обратно несчастного Паустовского.
Николай Петрович приоткрыл книжку, надежно, по-стариковски задумался. На посвящение сентиментальности не хватило.
— Что, писать? — посмотрел на меня поверх очков с некоторым смятением.
— Давайте, давайте! — подбодрил я.
Книжка — вот она. Будете рядом — заходите, смотрите. Первый том из собрания сочинений попал в добрые руки.

Продолжение читайте здесь
Источник: www.sport-express.ru
+43
Внимание! Принимать участие в обсуждении могут только зарегистрированные пользователи сайта. Зарегистрируйтесь или представьтесь!