06 марта, 19:00 (МСК), Чемпионат России 2021/2022, 20-й тур
г. Москва. Стадион "ВТБ Арена"
Динамо
0 : 2
05 марта, 23:37 ФК Спартак Михей 0

С Лениным когда здоровались? В 19-м? Кем тогда были? Старостин насупился: «Бухгалтером». Не получается, отвечаю. Не могли вы в 17 лет коммерческое училище закончить/Часть 2

Начало статьи читайте здесь
«70 на 30 будет справедливо...»
По московским бульварам ходят люди, которые могут очень многое рассказать. Просто не испытывают желания. А может — не спрашивают.
Вроде бы жива-здорова дочка Андрея Старостина. Вот бы расспросить — про отца, про дядю! Но родня проинформировала: никаких интервью, когда-то зареклась.
Жаль, очень жаль. Помню ведь — нашел в Париже профессора. Сына бывшего тренера сборной СССР Николая Морозова. Это с Морозовым заняли 4-е место на чемпионате мира в Англии, 66-й год. Рассказал столько — никакие футбольные соратники столько не вспомнят. Это было прекрасно.
Как-то отыскали для «Разговора по пятницам» соавтора книжки мемуаров Николая Старостина Вайнштейна. Не Харви, а Александра Львовича. Человека невероятной судьбы. Это он в 29 лет получил премию Совета министров за кинескопы к цветным телевизорам. Это он был директором ДК «МЭЛЗ» — где прошла премьера «Ассы». Это он организовал Кубок Кремля. Был фактическим хозяином газеты «Московские новости» периода расцвета. Вел на каком-то канале политическое шоу в паре с Ксюшей Собчак. Стал продюсером первого в России мюзикла «Метро». Был представителем компании IMG в России. Ну и так далее.
Николай Петрович мастерски выбрал соавтора. Сегодня остановился бы на мне — в 80-е предложил Вайнштейну.

Дружбу свою со Старостиным Александр Львович вспоминает с наслаждением. Что-то переосмыслив с годами. Когда-то и ему казалось все естественным — ну, Старостин рядом. Так что ж?

— Жизнь Старостина — весь ХХ век! — восклицает сегодня Вайнштейн. — Николай Петрович мне рассказывал, что Ленина видел. Правда, проверить это никто не может.

— Думаете, не врал? Зная Николая Петровича?
— Хм... Слово «врал» к образу Старостина не подходит. Бывает, о чем-то говоришь — и с какого-то момента начинаешь сам в это верить. Мне про Ленина рассказывал с такими подробностями... Может, и видел! Подробности-то приводил. Ленин приехал смотреть какой-то электроплуг на заводик, где работал Старостин. Вот появляется большая черная машина. Выходит Ленин, знакомится, всем пожимает руки. Подошел и к Николаю Петровичу: «Ленин» — «Бухгалтер Старостин»... Николай Петрович уникален тем, что в любой эпохе оставался фантастически современным. Потрясающее чутье бизнесмена. Для меня Николай Петрович — образцовый президент сегодняшнего футбольного клуба. Причем большого — где-то в Испании или Италии.

— Почему не в России?
— Есть такое понятие — «среда обитания». В воздухе углекислого газа, если не ошибаюсь, около 0,03 процента. А в нашем футболе углекислого газа — процентов восемь. Дышать нельзя! Ничего не растет!

А родилась книжка вот как. Уговаривал Старостин взяться за написание Льва Филатова, величайшего литератора той поры. Тот отнекивался — силы не т. е. Надо б успеть свои книжки дописать. Порекомендовал Вайнштейна.

— Меня увлекла не столько футбольная тема, сколько 12 лет лагерей для каждого из четверых братьев. В первой книжке Николай Петрович эту тему обошел. Тогда другая эпоха была, нельзя о таком говорить! Зато мне Старостин сказал: «Сейчас то время, когда надо рассказать правду. Если сейчас не расскажу, то кто и когда расскажет? А это надо знать!» Жил он на Тверской. В том же доме, где магазин «Наташа». Договорились мы на 2 часа дня. Первый раз прихожу. Опоздал минуты на две-три, выхожу из лифта и вижу: дверь в квартиру открыта. В два — значит, в два! Все. Больше я к нему не опаздывал. Такой человек-век. Современный в каждой эпохе — и везде был фигурой ключевой. Я представляю, как это непросто. В любой среде абсолютно нормально себя чувствовал, был своим! Хотя брат Андрей как футболист был сильнее. Да и харизма совсем другая. Говорят, когда вместе собирались, Андрей говорил: «Николай, помолчи, ты же вообще в футболе ничего не понимаешь...»

— Часто встречались, записывали?
— Я приходил один или два раза в неделю. Он наговаривал на диктофон. Я немного направлял в нужную сторону — все-таки Берия, ГУЛАГ, лагеря... Все пытался вывести на эту тему. А Старостин шел в другую — для него футбол был важнее всего. И люди футбола важнее всех остальных. Еще я понял интересную вещь: был ГУЛАГ Солженицына и Шаламова. А был другой — с американским шоколадом из ленд-лиза, с более-менее нормальными условиями. Впервые услышал от Старостина, что было первенство ГУЛАГА по футболу! Лагеря были огромные, и для генералов был важнейший момент: наутро позвонить такому же генералу: «Как мои-то ваших вчера?» Поэтому спортсменов в меру возможности пытались сохранить. Время спустя все это перешло к секретарям обкомов. Уже Щербицкий звонил Гришину: «Ну как мы вас вчера?»

— Что в квартире Старостина вас сразу поразило — кроме открытой двери?
— Ощущение дома! Бывает квартира — а бывает дом. Для него важнее всего был футбол и дом. К тому моменту умерли все, кроме брата Петра. Не было ни Андрея, ни Александра. Но фотографии, обстановка, дочь, внуки... Ощущение большого клана!

Годы спустя мы делали передачу для канала «Культура» о знаковых фигурах ХХ века. Цветаева, Ахматова, Пастернак... Старостин из этого ряда вообще не выбивался — даже по стилистике разговора. У него была какая-то словесность. Матом не ругался вообще. Но смотришь с ним футбол — ругается страшно: «Бараны... Дурак...» Помню, мы уже договорилось о книге — надо договор подписывать! Старостин говорит: «Ну как мы будем с тобой решать?» — «Николай Петрович, как скажете — так и будет. Мне все равно» — «Ну, я думаю, 70 на 30 будет справедливо...»

— В его пользу?
— Разумеется! Как иначе? Да и правки было немного. Что-то я добавлял, фантазировал. Но речь была настолько литературная... Отдал ему рукопись — возвращает с рукописными исправлениями каллиграфическим почерком. Но в основном — по фактуре. Многое, о чем он рассказывал, никто уже не помнил — и проверить было невозможно! У меня ощущения — конечно, в основном все так и было, как рассказал. Но какие-то вещи Старостин со временем стал просто... Ну, как-то...

— Придумывать?
— «Литературно обрабатывать». Причем ему искренне казалось, что так оно и было.

— Придумал Николай Петрович совершенно вопиющие вещи — будто Берия играл за тбилисское «Динамо».
— Вот как это объяснить? Мне он рассказывал, что с Берией встречался на Патриарших прудах, играли в хоккей. Говорил, что против Берии один раз играл. Это все легенды. Но весь советский футбол — мифология! Начиная с гениального Синявского — никто не видел то, о чем он рассказывал.

«Ты идешь к нам с любовью?»

Слушать все это — безумно интересно. Подпускал к себе близко Старостин мало кого, это факт. Даже если вручал Паустовского — это еще не «подпустил».

«Бухгалтер Старостин» смотрел на мир трезво — но как-то переплетался романтический взгляд на футбол с необыкновенно житейским. Администратора Хаджи, прежде чем взять на ставку, долго пытал: «Правду ли говоришь, что болел за «Спартак»? Ты идешь к нам с любовью? Не обманываешь?»

Старостин помнил всякого футболиста, мелькнувшего в «Спартаке», — и в то же время прямо на базе в Тарасовке организовал швейную артель. Копейка рубль бережет.

Вы не знаете про артель? Господи! Рассказываю.

Приехали мы когда-то с Сашей Кружковым к Валерии Николаевне, вдове Бескова. Старостина она недолюбливала — и кончина не примирила. Совсем напротив. Заочный спор продолжался. С такими вот аргументами:
— Приезжает мой Костя на базу — вдруг слышит: стук! Что такое? Пошел, пошел, дернул дверь... Целая артель! Сидят, шьют! Вы себе представляете?!
Мы не представляли настолько, что вскоре расспросили того же памятливого администратора Хаджи (его все-таки приняли в «Спартак») — правда ли?
— Правда! — сознался тот. — Только чуть иначе. Тогда как раз начинали делать значки, вымпелы. Старостин этим кооператорам помог, пристроил на базе. Они в комнатке кроили. Бесков оцепенел, потом скандалить начал — всех разогнал. А жаль, нам часть вымпелов бесплатно отдавали...

— Действительно жаль.
— Николай Петрович — уникальный. Если куда звонил — никогда не представлялся: «Старостин» скромно: «Начальник команды беспокоит...» Первый раз за границей факс увидел — так кругами вокруг него ходил, понять не мог: что это такое? Только отправил бумагу — и сразу ответ! Так до конца жизни говорил не «факс», а «фас»: «Ты фас отправил?»

— От одного названия «Динамо» его трясло?
— Ерунда. Это Валентина Иванова от красного цвета трясло, мог порвать на тебе футболку. Заставил красно-белый «Икарус» перекрашивать. Эффект создавал. Жаль, не записывал его истории. Рассказывал, как два года в одиночке провел. Самая страшная пытка — спать не давали. Свет постоянно, допросы ночами. Но здоровье было сумасшедшее у всех братьев. За неделю до смерти Андрея Петровича видел его с Николаем Петровичем в лужниковской бане. Бесков, помоложе, выходит — а эти двое сидят, о футболе разговаривают. Мне: «Иди-иди, Сашенька, отсюда, у нас все нормально».

— Николай Петрович вообще не пил?
— Когда собирались на могилу к родителям, три брата до выезда из Москвы выпивали все запасы. Только Николай Петрович не прикасался: «У-у-у, алкоголики...» Я думал, он вообще не пьет. Когда на свадьбе Дасая выяснилось, что шампанского мало — сел за стол к непьющим женщинам и Старостину. Думаю, больше достанется. Потом гляжу — раз, у Николая Петровича рюмка пустая. Потом снова. Думаю — может, забрал кто? А это он все выпил.

— Он вроде был старше, чем говорил?
— Вот это правда. Всегда говорил ему — давайте считать. Вы говорите, что в 1902-м родились. С Лениным когда здоровались? В 19-м? Кем тогда были? Старостин насупился: «Бухгалтером». Не получается, отвечаю. Не могли вы в 17 лет коммерческое училище закончить. Он годы себя убавлял, чтоб в тюрьме не отправили лес валить. Были какие-то возрастные ограничения.

С днем рождения тоже путаница. 26 февраля приходим поздравлять — не признает: «У меня летом». Летом являемся: «Вы что, не знаете? У меня зимой!» Потом мне шепнул: «Сашенька, в моем возрасте — какие уж дни рождения?»
— Это точно.
— Как-то в Берлине стоим на регистрации, вдруг заминка. Меня зовут. Подхожу, вижу — стоит Николай Петрович с паспортом, пограничник портупею снял, вспотел, очки протирает. Паспорт показывает, год рождения: «Не может быть!» Может, отвечаю. Старостин потом меня извел: «Что они спросили?!»
 Ловчев.

Пятикомнатная на Тверской
Я мечтал бы побывать в той самой пятикомнатной квартире на Тверской, где жил и умер Старостин.

Но знаю — не побываю никогда. На доме мемориальная доска, но в квартире той чужие люди. К семье никакого отношения не имеющие.

— Мы все там жили, — вспоминал с печалью внук Михаил, — но сначала умер дед, через год — мой отец. Мы с сестрой к тому времени съехали, мама осталась одна. Всю жизнь ее окружали близкие мужчины, дом полон, а тут — тишина... Психологически было тяжело находиться в этой квартире, сама предложила: надо избавляться.

— Разменяли?
— Продали. Денег хватило на несколько квартир в Москве. Купили в одном доме на Ходынском бульваре.

— Как жалко легендарную квартиру. В ней же умер Николай Петрович?
— Да. Но она стала пустой! Во всех смыслах! Особенно потрясла смерть отца. Когда внезапно из-за сердечного приступа умирает крепкий, здоровый мужчина, уместить это в голове невозможно. Отец еще успел поставить деду памятник на Ваганьково, он же скульптор. Будете проходить мимо, обратите внимание — сбоку написано: «Константин Ширинян».

— Въехавшие в эту квартиру люди понимали, кто жил до них?
— Это иностранцы. Даже не помню, откуда именно. Для них было важнее, что очень престижное место, пять шагов до Кремля.

— Николай Петрович по той квартире водил гостей: «Вот ванная, я здесь моюсь. Очень скользкая — недавно упал, чуть не сломал ребро. Вот спальня, здесь я сплю...» Тут-то народ и замирал — от вида широченной антикварной кровати.

— Кровать была потрясающая. На ней дед и умер. Интересно, куда ж подевалась? Вся мебель из дедовской комнаты переехала к маме в новую квартиру. Шкаф, трельяж, книжные полки... Все уцелело. А кровать пропала! Я жил с дедом в одной комнате — и у меня была точно такая же кровать. Только поуже.

Все живо
У каждого в том поколении свой Старостин.

Мой — вот такой. Сотканный из рассказов близких. Из осколков собственных воспоминаний. Я помню его голос, будто разговаривали вчера. Мне кажется, даже выдернутый из собрания сочинении тот самый том Паустовского пахнет типографской краской. А значит — все живо.

А где-то ведь наверняка стоят оставшиеся семь томов — не подозревая о судьбе тома первого...
Источник: www.sport-express.ru
+39
Внимание! Вам необходимо зарегистрироваться на сайте, чтобы принять участие в обсуждении.